Центральная проблема философии и канта это

Главная проблема философии Шеллинга Философ Петр Резвых о единстве шеллинговской философии, интеллектуальном созерцании и методическом антропоморфизме Какие существуют конкурирующие представления о философии Шеллинга? Возможно ли сформулировать центральную идею его творчества? Что для Шеллинга является необходимым условием для познания и мышления? Об этом рассказывает кандидат философских наук Петр Резвых. Существует два конкурирующих представления о шеллинговской философии как о некотором целом. Одно представление, сформировавшееся уже во второй половине Центральная проблема философии и канта это века, увековеченное в классической монографии Куно Фишера и во многих других общих изложениях шеллинговской философии, особенно первой половины XIX века, — это представление о Шеллинге как о философе, так и не создавшем некоторой окончательной системы, а прошедшем в своем философском развитии центральная проблема философии и канта это разных этапов или периодов, для каждого из которых характерны свои проблематика, язык и стилистика и которые разделены более или менее явно прослеживаемыми цезурами. Количество этих периодов разнится в зависимости от предпочтений интерпретатора исследователя. В некоторых случаях говорят только о раннем и позднем Шеллинге, иногда говорят о раннем, среднем и позднем, в некоторых случаях количество выделяемых периодов доводится до 6, 7 или даже еще большего количества центральная проблема философии и канта это все зависит от любви исследователя к деталям. Такое представление отчеканено в расхожем обозначении Шеллинга как своего рода философского Протея — философа, который центральная проблема философии и канта это время меняет обличье подобно античному божеству, носящему это имя. Тезис об одном, едином Шеллинге красной нитью проходит через все влиятельные исследования шеллинговской философии начиная с 60-х — начала 70-х годов XX века. Конституитивной чертой шеллинговского мышления является постоянное стремление преодолеть привязанность к какому-то одному философскому жаргону, к какому-то одному монолитному философскому языку и вместе с тем постоянные попытки в разные периоды философского творчества обращаться к разным внефилософским смысловым полям для того, чтобы на них продемонстрировать действенность философской спекулятивной модели. В раннем творчестве это были естественные науки, именно это составило славу шеллинговских сочинений по натурфилософии. В средний период это была история древних народов, история мифологии. В позднем творчестве это в значительной степени богословская экзегетика и религиозно-философская экзегетика различных религиозно-философских памятников, прежде всего Ветхого и Нового Завета. Это разнообразие затрудняет саму задачу формулирования центральной идеи шеллинговской философии на каком-то языке, который не претендовал бы на роль окончательного и наилучшего. Поэтому я могу предложить только некоторую попытку сформулировать центральную проблему, вокруг которой строятся эти разнообразные философские попытки. Потому что, по моему глубокому убеждению, единство той или иной философии определяется не характером ответов, которые она предлагает, а характером и спецификой тех вопросов, которыми эта философия задается. Если попытаться сформулировать центральный, главный вопрос всей шеллинговской философии, то это вопрос, который он наследует, конечно же, от Канта, — вопрос о том, каковы условия возможности того, чтобы реальность была познаваемой. И центральной, главной интуицией всей шеллинговской философии — от самых ранних до самых поздних ее версий — является стремление показать, что условием для познания, условием для мышления является такой принцип, который сам в мышлении не может быть прямо тематизирован. То, что делает познание возможным, само не может быть познано прямо и предметно. И поэтому вся шеллинговская философия вращается вокруг разнообразных попыток тематизировать тот принцип, который служит условием возможности мышления, — такой, который, будучи непознаваемым, тем не менее некоторым образом внутри мышления о себе сигнализирует. Именно потому, что Шеллинг стремится к поиску такого первого принципа, он настаивает на том, что принцип этот не может быть выражен в понятии, а представляет собой некоторый, предшествующий всякому понятийному, всякому рациональному осмыслению событийный характер. В ранних сочинениях эта проблема тематизируется как возможность интеллектуального созерцания, то есть первичного акта человеческого духа, в котором познание и действие совпадают в неразличенности и который лишь на втором шаге предстает нам в нашем сознании как различие между способностью познания и способностью практического самоопределения в принятии нравственно-практического решения. В зрелых работах Центральная проблема философии и канта это этот принцип интеллектуального созерцания уступает место принципу так называемого бытия, предшествующего мышлению. Шеллинг пользуется немецким термином, который обозначает то бытие, которое невозможно мыслить заранее, невозможно мыслить прежде, чем оно есть. Интересно, что прилагательное, которое Шеллинг использует, одновременно означает «самый древний», «незапамятный». Такое незапамятное бытие, предшествующее мышлению, делает мышление возможным, и мышление только тогда сохраняет свою ликвидность, свою подлинность, когда оно внутри себя хранит память о связи с этим домыслительным субстратом. Философ Петр Резвых о центральная проблема философии и канта это пути Шеллинга, многожанровости философа истории посмертных публикацийИменно поэтому философское мышление не может осуществляться без опоры на некоторую реальность, которую мышление делает возможным: природную реальность, реальность исторической фактичности, реальность внутреннего опыта принятия решения конкретным индивидом, реальность исторического свершения, раскрывающегося в коллективном опыте религиозного сообщества. Все это различные псевдонимы, по мысли Шеллинга, для одного принципа, в котором совпадают действия, познание свободы и необходимость и который только в косвенной форме может быть тематизирован в философском дискурсе. Именно по этой причине Шеллинг на разные лады варьирует саму форму философского высказывания. Интересно, что ключом к пониманию этого принципа для него служит последовательно проводимая им аналогия между внутренними событиями человеческой жизни и большими контекстами метафизических связей. В трактате «Мировые эпохи», работе над которым Шеллинг посвятил несколько десятилетий своей жизни, этот принцип объявляется генеральным принципом вообще всякой философии, которая может претендовать на статус науки. Принцип, если угодно, методического антропоморфизма — то, что невозможно понять по аналогии с некоторыми внутренними событиями, которые конкретный индивид может центральная проблема философии и канта это себя примерить, не может по-настоящему быть философски раскрыто. Сотворение мира, история человечества, история народов — все это события, которые по своей внутренней структуре аналогичны событию принятия решения конкретным индивидом. Именно это событие создает структуру времени, именно оно дает возможность нам увидеть внутреннюю логику связей между разными содержаниями познания и внутреннюю логику иерархических соотношений между разными ценностными приоритетами. Примерно так можно сформулировать главное устремление шеллинговской мысли. Я думаю, что в этом порыве к утверждению принципиальной неавтономности философского мышления заключается чрезвычайная злободневность, чрезвычайная актуальность шеллинговских мыслительных экспериментов для современной философии — философии, которая вновь и вновь воспроизводит фигуру несамодостаточности мышления как такового. Кант, исследуя «чистый разум», приходит к выводу, что запрет противоречия в понятиях центральная проблема философии и канта это итоге приводит к разрушению самих этих понятий. Иными словами, понятия, образованные «логикой непротиворечий», противоречат действительности, причём таким образом, который вовсе исключает их существование как истинных. Логика же действительности является, судя по всему, построенной на противоречиях в принципе, но этого-то как раз формальная логика допустить никак не может, так как она не знает никакого другого мышления, кроме формально-логического. И если для Канта мысль о невозможности применения формальной логики в качестве инструмента познания ещё является абсурдной и он отдаёт право «практическому разуму» самому разрешить это противоречие, то Шеллинг уже делает решительный шаг к отказу от логики вообще, в пользу поэзии как единственно возможного способа мыслить противоречия, не разрушая при этом понятия. Центральная проблема философии и канта это проще, Шеллинг не находит другого выхода кроме как того, чтобы, не отрицая разумность мира, отрицать разумность философии. Открестившись от чистого разума, Шеллинг начинает протаскивать в свою философию христианский мистицизм — Бога, тенденции и прочие эфемерные сущности. Вот это и есть «красная нитка» «единого Шеллинга». Но насчёт современных философов вы совершенно правы. Нетрудно заметить, что будучи «современными», они оказываются на поверку последователями даже не Канта, а Шеллинга. Но, к сожалению, не как диалектика. Современная наука и философия противопоставляет представление разуму точно так же, как Шеллинг противопоставлял ему центральная проблема философии и канта это мистицизм, а «тенденции» Шеллинга имеют ту же «природу», что и «силы», «энергии», «струны» или вообще «астралы», которые сплошь и рядом обитают в науке и философии сегодня. Понятно, что их «природа» суть заполнение «дыр» в обьяснении действительности. И вслед за Шеллингом, учёные точно так же отказываются от разума в пользу мистицизма, будучи не в силах разрешить обнаруживаемые ими противоречия с помощью той логики, которую они знают. Разумеется, эта проблема ставит под вопрос истинность естествознания в целом, подлинность его знания о мире. Как писал затем Ильенков, «после Шеллинга проблема состояла уже в том, чтобы соединить диалектику как подлинную схему развивающегося центральная проблема философии и канта это и логику как систему правил мышления вообще», что центральная проблема философии и канта это, как известно, в материалистической диалектике. Жаль, что вы о ней ничего не сказали, а вместо этого «съехали» на современных философов, которые, мол, становятся всё «грустнее и грустнее» оттого, что «подозревают» мышление в несамодостаточности. Учились бы лучше — «грустили» бы меньше, да и толку от их философствований было бы больше. О нас Кто мы? Статистика Участие Для прессы Партнёрам Спецпроекты Что такое спецпроект?



COPYRIGHT © 2010-2016 communservis.ru